Пираты XIX века

Киевские книгоиздатели конца XIX — начала ХХ вв. пренебрегали авторским правом и подкупали цензоров

Большая витрина книжного магазина — признак элитарности

Король бульварщины В конце XIX века в российских литературных кругах ходил такой анекдот. Лев Толстой загадал загадку сыну: «Кто наиболее популярный и читаемый писатель в России?». Сын называл множество известных фамилий, но на все варианты Лев Николаевич лишь отрицательно качал головой. Наконец, хитро улыбаясь, он произнес заветное имя: Кассиров.
Книги Кассирова (настоящая фамилия — Ивин), представляли собой лучшие образцы лубочной литературы. Его произведения продавались тиражами, на несколько порядков превышающими тиражи книг Тургенева и Толстого, вместе взятых. Писал Кассиров легкое чтиво, рассчитанное на малограмотное население.
Из-под его пера выходили псевдоисторические сказки и романы с названиями наподобие «История о храбром рыцаре Франкиле Венциане и о прекрасной королеве Рейси», пользующиеся большой популярностью среди грамотных крестьян, а также бедных слоев городского населения.

Пиратская копия книги Б. Гринченко

Сам же Кассиров был неразрывно связан с одним из крупных лубочных издателей — Тимофеем Губановым. Крестьянин из Тамбовской губернии, он начал свой бизнес обычным офеней. Офени, чем-то похожие на современных коммивояжеров от многоуровневого маркетинга, были мелкими дилерами лубочных издательств и разъезжали по всей необъятной Российской империи, пытаясь продать книги популярных в столице авторов a la Кассиров. Скопив достаточно денег, Губанов открыл первую книжную лавку в Москве. Грамотно ведя бизнес, он стал одним из известнейших в России лубочных издателей. Открыл Губанов свое представительство и в Киеве, на Подоле. В губернской столице он нанял собственных писателей, за низкую плату штамповавших псевдоисторические романы, всякие сонники и оракулы. Все губановские издания соответствовали лучшим канонам лубочной литературы — максимум картинок и минимум текста, множество грамматических ошибок, не раздражающих неприхотливого читателя, огромные тиражи. Большинство уважающих свою репутацию солидных киевских типографий отказались печатать продукцию издательства Губанова. Исключение сделала разве что типография Корчак-Новицкого, где коммерческая выгода возобладала над осуждением коллег-типографов.

«Кобзарь» 1840 г.

Губанов четко угадывал вкусы публики. Стоило в 1890-х годах появиться интересу к истории Украины, как коллективный разум его литераторов уже выдал на-гора романы «Мазепа — малороссийский гетман» и «Гетман Богдан Хмельницкий, или присоединение Малороссии». В погоне за прибылью Губанов и его писатели не останавливались ни перед чем, включая откровенное нарушение авторских прав. В 1902 году произошел резонансный случай.
Писатель Борис Гринченко обвинил Губанова в плагиате, обратившись с открытым письмом в «Киевскую газету»: «Обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой дать место в вашей уважаемой газете нижеследующему моему заявлению. Недавно мне случайно попалась в руки книжка «Веселый оповидач», на которой значится, что она издана в Киеве, книгопродавцем Т. А. Губановым, в 1901 году.
Сборник народных анекдотов под заглавием «Веселый оповидач» принадлежит мне, равно как и другой — «Казки и оповидання», который в издании г. Губанова зачем-то присоединен к первому (раньше они издавались отдельно). Ни за это соединение двух совершенно разных вещей, ни за грубейшие корректурные ошибки и нелепый рисунок на обертке упомянутой книжки я не принимаю на себя ответственности, так как перепечатка сделана г. Губановым без моего ведома, самовольно, за что издатель привлекается мной к ответственности».
В 1914 году, на гребне патриотического подъема среди населения, вызванного началом Первой мировой войны, Губанов выпускает огромными тиражами пропагандистские брошюры «Миролюбие русских и злоба немцев», «Люди-звери. Рассказ о варварстве немцев». Подобные издания принесли Губанову не только огромную прибыль, но и похвалу местной военной и гражданской администраций.
Литература haute couture
В 1913 году киевский книжный рынок уступал только Санкт-Петербургу, Москве и Варшаве. В городе успешно действовали 31 магазин, 80 книжных лавок и множество мелких розничных торговцев. Крупнейшие книготорговцы, занимающиеся одновременно и книгоизданием, считались людьми богатыми и уважаемыми. Многие из них играли значительную роль в политической жизни города и избирались гласными (депутатами) городской Думы. Присутствие в муниципальной власти позволяло им лоббировать интересы собственного бизнеса. Конечно, финансовые обороты губернских книготорговцев не были сопоставимы с прибылями таких всероссийских воротил книжного бизнеса, как Сытин, Суворин или братья Глазуновы. Но в Юго-Западном крае киевские предприниматели уверенно держали первое место, постепенно выходя на столичный рынок.
Этап активного развития издательской деятельности и торговли светскими книгами в Российской империи начался во второй половине XVIII века. Книжная традиция на украинских землях существовала и до того, но читатели довольно долго не признавали никакой литературы, кроме духовной. Михаил Грушевский писал, что самой популярной и многократно издаваемой книгой в Украине долгое время оставался «Киево-Печерский патерик» — сборник житий печерских святых.
Но в галантный век просвещения зажиточные дворяне и купцы по собственной инициативе начали создавать типографии, где печатались книги отечественных и зарубежных авторов, часто запрещенных церковной цензурой. Со временем любительское хобби переросло в прибыльный бизнес. Один из пионеров светского книгоиздания, российский дворянин Новиков, в те далекие времена пояснял своим коллегам основы книжного маркетинга: «Не довольно того, чтобы только печатать книги, а надо иметь попечение о продаже напечатанных книг».
В первой четверти XIX века основными центрами книготорговли стали Петербург и Москва. Тамошний книжный рынок был разделен между несколькими крупными игроками, которые не оставляли шансов потенциальным конкурентам. Предприниматели, желающие начать свой издательский бизнес и не обладающие достаточным стартовым капиталом, могли раскрутиться только на периферии. Впрочем, открывать свое книжное дело в губерниях было рискованно — ничтожно малая емкость рынка, низкая покупательская способность и множество логистических проблем.
И все же находились смельчаки. Одним из них стал молодой и амбициозный московский купец Степан Литов. В 1828 году он рискнул приехать в Киев. В городе уже существовало несколько мелких книжных лавок, продавались книги и в Лавре, однако выбор оставлял желать лучшего. Обладая необходимым начальным капиталом, Литов первым делом устранил большинство конкурентов (Щепанского, Лапицкого), выкупив их книжные лавки. Далее предприниматель создал несколько книжных магазинов, в частности, на Подоле и Крещатике. И, наконец, в начале 30-х годов Степан Литов открыл свой центральный книжный магазин на Крещатике, на долгие годы ставший «визитной карточкой» его фирмы.
Литов обладал замечательным чутьем угадывать литературные прихоти потенциальных покупателей. Индивидуальный подход и профессиональные консультации каждому покупателю, система дисконтных скидок постоянным клиентам — вот главные преимущества Литова. Да и сам магазин, в отличие от конкурирующих захламленных и скудно освещенных книжных лавок, был устроен с невиданным по тем временам комфортом. Работающий семь дней в неделю, с огромными стеклянными витринами, удобством в поиске необходимой печатной продукции, рассортированной по жанрам и темам, он пользовался широкой популярностью у богатых клиентов.
Литов постоянно занимался обновлением ассортимента. Он сам ездил в Москву, Петербург, Львов, где скупал лучшие экземпляры отечественной и зарубежной литературы. Раскрутившись в Киеве, купец открыл магазин и в имперской столице, что позволило ускорить заказ и доставку книг. «...Если книга отсутствует в магазине, то она выписывается из моего С.-Петербургского магазина», — гласила реклама Литова.
На его полках были практически все лучшие российские издания: от Пушкина и Гоголя до географических карт и учебников. Наибольшим спросом пользовалось легкое чтиво. «Любопытный пожелает, может быть, знать, — писал известный историк Карамзин о предпочтениях читающей публики, — какого роду книги у нас более всего расходятся! Я спрашивал о том у многих книгопродавцев, и все, не задумываясь, отвечали: романы!».
Приобрести книгу в 30-60-е годы XIX века мог позволить себе только человек достаточно высокого материального достатка. Цена колебалась от 7 до 20 рублей, в зависимости от известности фамилии автора. Значительную роль в формировании столь высокого ценового диапазона играла качественная полиграфия. Дорогая бумага, крупный шрифт и кожаный переплет были неизменными атрибутами изданий тех лет.
Несмотря на огромный финансовый риск, на который шел Степан Литов, открывая свой бизнес в Киеве, он не только удержался на плаву, но и до 70-х годов сохранял практически монопольное положение на местном книжном рынке. Незадолго до смерти (1877 год) Литов продал магазин своему топ-менеджеру Николаю Оглоблину. «Чувствуя недуги старости и упадок сил и не имея наследников, могущих вести книжное дело в будущем, — вспоминал позднее Оглоблин, — С. И. Литов признал наиболее целесообразным передать путем продажи свой магазин мне, ближайшему своему сотруднику. Но, прекрасно зная, что я не располагаю необходимыми денежными средствами на приобретение магазина, С. И. Литов предложил мне совершить покупку на льготных условиях: приобрести всю наличность магазина за сорок тысяч рублей с рассрочкой платежа на десять лет... Условия были выгодные, гарантирующие при осторожности и осмотрительности дальнейшее ведение дела без убытков».
Став полноправным хозяином магазина, Оглоблин не только продолжил удерживать лидерские позиции на местном книжном рынке, но и смог за несколько лет вдвое увеличить годовую выручку. Расширил сеть магазинов, открыв новое представительство фирмы на Александровской (ныне — Сагайдачного) улице.
Значительное увеличение доходов российских книготорговцев в 1880-х годах объяснялось объективными причинами. Вырос культурный уровень населения, увеличился спрос на учебную литературу. Грамотность европейской части Российской империи возросла с 13-15% (середина XIX века) до 22,9 % (согласно Всеобщей переписи 1897 года). Подешевели и книги, что сказалось на росте количества потенциальных покупателей. В 1903 году аналитик книжного рынка Рубакин писал: «Несомненно, ускорение книжного потока имеет свои глубокие причины, лежащие в истории русской жизни последних 15 лет... грамотность населения за последнее двадцатилетие сделала заметные шаги вперед».
Естественно, что Оглоблин, постоянно анализирующий книжный рынок, не мог обойти вниманием увеличение спроса на научную литературу. Во многом благодаря своему положению гласного городской Думы (избирался три срока подряд), дающему возможность лоббирования интересов своего бизнеса у «нужных людей», Оглоблин становится эксклюзивным поставщиком учебной литературы в университет Св. Владимира (сейчас КНУ им. Тараса Шевченко) и почти во все учебные заведения Киева.
Стратегия Иогансона
Одним из первых конкурентов Оглоблина был Франц Иогансон, основавший в Киеве в 1875 г. Южно-Русское книгоиздательство. Для начала своего дела ему хватило 300 руб. Главный магазин фирмы открылся на Крещатике, недалеко от магазина Оглоблина, подрывая этим монополию последнего.
Уже к 1896 году годовой оборот фирмы Иогансона, постигавшего в свое время азы книжного бизнеса в магазине Литова, составлял 178 тыс. рублей. Секрет успеха предпринимателя заключался в применении инновационных схем ведения бизнеса.
Иогансон одним из первых в Киеве понял, что успешный книготорговец должен быть еще и издателем, выпуская наиболее востребованную продукцию. Не желая тратиться на собственную типографию, он заключал договора с крупнейшими киевскими владельцами печатных мастерских — Завадским, Давиденко, Кульженко, Барским. С конца 1890-х почти все заказы Южно-Русского книгоиздательства печатаются в типографии Чоколова.
Следующий принцип бизнес-стратегии Иогансона — выбор своего сегмента книжного рынка. Он специализировался на издании и продаже художественной литературы. Книги Южно-Русского книгоиздательства печатались на дешевой бумаге, часто имели множество грамматических ошибок, однако пользовались бешеным спросом у интеллигенции и среднего класса из-за невысоких цен. Франц Иогансон выпускал серии книг — «Библиотека греческих классиков в русском переводе», «Всеобщая библиотека» (мировая классика), «Вся Россия» (отечественная классика) — огромными по тем временам тиражами в 20 тыс. экземпляров и более. Практически все раскупалось, принося издателю значительную прибыль. Доходность бизнеса позволила Иогансону не только дополнить сеть магазинов двумя новыми — на Крещатике и Прорезной, но и расширить свою деятельность в Харькове и Одессе. Одним из удачных маркетинговых ходов издателя стал выпуск книг миниатюрного формата — так называемая Библиотека-крошка. В серии выходили такие популярные авторы, как Пушкин, Лермонтов, Куприн.
В 1895 году Южно-Русское книгоиздательство было отмечено дипломом на Всероссийской выставке печатного дела, прошедшей в Нижнем Новгороде. «Печатное и издательское дело в провинции не стоит на месте, — писала выставочная газета. — Появляются энергичные предприниматели, которые двигают его вперед. К таким предпринимателям, без сомнения, следует отнести Ф. А. Иогансона, витрины (магазина. — Прим. Контрактов) которого наполнены различными по содержанию изданиями от детских книг до многотомных научных исследований».
Заграничный товар
Согласно «Цензурному уставу» и «Положению о правах сочинителей» исключительные имущественные права российских авторов гарантировались на протяжении всей жизни, а также 25 лет — посмертно. В 1911 году было принято «Положение об авторском праве», увеличившее срок охраны до 50 лет и гарантировавшее неимущественные права сочинителей. Сборкой роялти, консалтинговыми услугами и юридической защитой авторских прав занималось созданное в 1874 году Общество российских писателей и драматургов. В него входили такие «литературные патриархи», как Островский и Тургенев. Для публикации произведений какого-либо известного писателя книгоиздателям приходилось дожидаться срока окончания законодательной защиты авторских прав (Пушкин, Лермонтов) или покупать дорогие неисключительные права на публикацию (Бунин, Куприн).
Намного проще обстояло дело с изданием зарубежных писателей. Их авторские права в России юридически вообще не защищались. В 1886 году была подписана международная Бернская конвенция об охране литературных и художественных произведений. Документ гарантировал защиту авторских прав (и соответствующее роялти) на территории всех присоединившихся к конвенции стран. Поскольку Российская империя к числу таковых не относилась, то, соответственно, подобных обязательств перед мировой литературной общественностью не несла. Чем и пользовались предприимчивые книгоиздатели вроде Франца Иогансона.
Немалую прибыль киевскому бизнесмену приносили публикации сочинений Золя, Ибсена, Мопассана и Пруста. «Небольшая, искусно напечатанная, книжечка содержит в себе три рассказа давно известных российской публике Брета Гарта и Марка Твена, — писал в 1891 году книжный обозреватель «Киевского слова» про очередную новинку издательства. — Обое эти писатели сейчас, наверно, наиболее известные из американских беллетристов».
В 1908 году, после смерти Иогансона, его наследники продали издательство фирме «П. И. Бонадурер». Хозяин фирмы, с 1865 года занимавшейся в Киеве устройством водопроводов, инвестировал в книжный бизнес в надежде на высокую рентабельность. Однако из-за отсутствия четкой маркетинговой политики Южно-Русское книгоиздательство при новых владельцах постепенно потеряло лидирующие позиции на киевском книжном рынке.
«Кобзарь» по блату
В конце 1870-х годов купить популярный среди украинской интеллигенции «Кобзарь» Шевченко можно было только у нескольких киевских торговцев. Редко переиздаваемая после смерти писателя, книга превратилась в библиографический раритет, за который смекалистые продавцы, догадавшиеся придержать ее в загашнике, запрашивали огромные деньги. «...За эту книгу необходимо заплатить втридорога и даже больше, — сокрушался современник. — Теперь уже и за 10 рублей не купишь «Кобзарь».
На популярности Тараса Григорьевича старались заработать многие. Например, тираж выпущенного в 1883 году в Питере наиболее полного (не считая купюр) издания «Кобзаря» полностью скупил киевский книготорговец Ильницкий. Опередив конкурентов, он стал монопольным поставщиком книги в киевские магазины. А спрос на Шевченко не падал. Как отмечали газеты, «только прибудет из Петербурга одна партия, как на протяжении дня ее всю раскупают».
На полках крупнейших киевских магазинов можно было найти наиболее ходовую украинскую литературу — Шевченко, Старицкий, Нечуй-Левицкий, Франко, Грушевский. К самостоятельному же изданию украиноязычной литературы основные игроки рынка относились с опаской. Бизнесмены отнюдь не хотели портить отношения с властью в лице инспекции по цензуре Главного управления по делам печати. Однако если дело касалось гарантированного денежного куша, то цензурный вопрос иногда все же можно было решить. «Трудно даже представить, сколько необходимо было употребить средств, чтобы издать у нас какую-либо украинскую книжку, — вспоминала писательница Старицкая-Черняховская. — В то время, после запрета 78 года, нельзя было ни одной украинской книжке выплыть в широкое море общественности, если бы не лоцманы. Эти лоцманы у нас — деньги. Был такой в Киеве цензор, — если кто хотел, что бы его книжку разрешили, то ему необходимо было в свое ходатайство положить сторублевую бумажку — и дело оканчивалось обоюдным удовлетворением». Прибегал к услугам «лоцмана» и Франц Иогансон, в 1889 году первым в Киеве издавший шевченковский «Кобзарь».

---

Рубль против цензуры В 1884 году был наложен запрет на публикации работ известного английского философа Герберта Спенсера, пользующегося большой популярностью среди интеллигенции Российской империи. Франц Иогансон, прикинув убытки, которые несут киевские издатели от контрафактных книг Спенсера, в конце 1890-х годов обратился с ходатайством о разрешении печатать труды англичанина. Собственную коммерческую выгоду он завуалировал заботой о государственных интересах:
«Изъятие произведений Спенсера из публичных библиотек потеряло всякий смысл... Даже наоборот, оно стало вредным, поскольку популяризация и компиляция обычно искажают даже основные мысли автора, представляют его гипотезы и осторожные догадки несомненной истиной, приучают, таким образом, читателей к поверхностности взглядов и т. д. Наилучшим противодействием подобной вульгаризации и искажению является само произведение автора».
Заботу Иогансона оценили по достоинству, и в 1898 году он первым из киевских книгоиздателей выпустил произведения Спенсера в серии «Всеобщая библиотека».

Дмитрий КОРНЕЙЧУК 

Шоколадний Семадені

Кондитерська швейцарця Семадені була візитівкою Києва кінця XIX-початку XX ст.

Від чаю — до кави
Ще два століття тому шоколад, кава і чай для пересічного київського люду були недозволеною розкішшю, дорогими витребеньками. І... винагородою для магістерських службовців, яким «виплачували» за сумлінну працю заморські чорні зерна й ароматне листя.
Наприкінці ХІХ ст. кияни вже призвичаїлися частувати гостей духмяними чаями. А ось кава й шоколад залишалися заморською дивиною. Кондитерські сто років тому все ще були чимось «нетутешнім», своєрідними «куточками раю». У шикарному інтер’єрі затишних кафе, неодмінно з тропічними рослинами й дорогими меблями «на пружинах», по-особливому почувалися й відвідувачі. Ще й тому, що відповідно до спеціального припису, чинного з 1840 року, до кав’ярень слід було заходити «у пристойному одязі, зовнішній охайності», а «солдатів, людей у лівреї і селян у простому сільському одязі, і всіх у непристойному вбранні, й таких, за ким помічали нахабні, зухвалі й буйні вчинки», до закладів не пускали.
У довідниках і путівниках по Києву кінця XIX-початку XX ст. нараховується трохи більш як два десятки кав’ярень і кондитерських. Не дуже багато для губернської столиці, в якій з року в рік зростала чисельність населення, дедалі більшало ділових гостей з-за кордону. Наймоднішою ще з початку 1860-х була кондитерська «Швейцарська», про яку відомий у ті часи письменник Альфред фон Юнк писав: «Вона має свій власний характер, у ній отримують кілька вельми вдало дібраних періодичних видань. В очікуванні прочитаних газет дехто п’є шоколад, каву чи пунш, інші грають у більярд. Підмайстер тут, видно, великий знавець і майстер своєї справи: у нього щодня з’являються нові сорти тістечок, цукерок і таке інше, зроблених з таким смаком, що гастроному і шанувальнику ласощів моя порада — далеко обходити «Швейцарську кондитерську» (певно, щоб не розоритися, витративши усі гроші на ласощі. — Авт.). Наприкінці ХIХ ст. таких фешенебельних кафе у Києві налічувалося не більш як півдесятка. З-поміж них гідну конкуренцію «Швейцарській кондитерській» склала «Кондитерська Семадені» на Хрещатику, 15 (нині Хрещатик, 9, старий будинок не зберігся), яку поміж люди стали називати «Новою швейцарською кондитерською».
Місце зустрічі змінити не можна
Завдяки вдалому місцеположенню — навпроти Київської Думи й Біржі — публіка в «Кондитерській Семадені» збиралась особлива. Переважно це були «нові українці», що часто призначали там ділові зустрічі. Назва кондитерської латинськими й російськими літерами розтягнулася вздовж усього фасаду. Це кафе згадується в багатьох путівниках початку ХХ ст.
«У Києві існує низка кондитерських, де можна отримати непоганий шоколад, каву, чай, морозиво і прохолодні напої. Особливу популярність має кондитерська Семадені (Хрещатик, навпроти Думи), — читаємо в путівнику видавця Ящевського. — Удень, між 11-ю і 3-ю годинами, кондитерська буває переповнена специфічною юрбою київських комерсантів і ділків, що влаштували отут щось на зразок біржі; сторонній відвідувач почуватиметься ніяково в цьому середовищі». «Тут завжди крик, шум, галас, як — не хотілося б порівнювати — у синагозі: всі говорять, сміються, розмахують руками. Іншим разом сваряться, сперечаються, потім судяться, тому що при розділі куртажу постійно виникають непорозуміння і претензії; без суду сторонніх осіб, без проклять, дуль і ляпасів ніколи ні в кого — і в мене також — не обходиться», — розповідав у листі до своєї дружини Менахем-Мендл, товариш і персонаж роману Шолом Алейхема.
Побувати «у Семадені» пощастило герою оповідання «Гардемарин» російського письменника К. Паустовського: «На Хрещатику гардемарин зайшов зі мною до кав’ярні Семадені, замовив дві порції фісташкового морозива й дві склянки води. Нам подали морозиво на маленький триногий столик з мармуру. Він був дуже холодний і весь списаний цифрами: у Семадені збиралися біржові ділки й прораховували на столиках свої прибутки й збитки».
Не лише у справах, а й провести годинку-другу у вишуканій атмосфері з приємним товариством, зіграти партію у більярд полюбляли на Хрещатику, 9 купці, чиновники, думські засідателі, жандарми. Сюди приходили дізнатися новини зі свіжої преси — київської, петербурзької, польської, французької... Щоб продемонструвати своє вишукане вбрання й послухати останні плітки бомонду міста, заходили до Семадені модниці. Тут призначали зустрічі за філіжанкою найкращої в Києві кави.
Вивіска біля входу запрошувала «посмакувати шматочком чудового шоколаду, замішаного на свіжому альпійському молоці». У Семадені були кращі сорти какао і шоколаду — швейцарські, англійські, голландські. В його кондитерській можна було поласувати марсельськими фруктами, американськими ананасами, скуштувати паризьке драже. До вибору відвідувачів пропонувався великий асортимент паризьких бонбоньєрок (маленьких пишно прикрашених коробочок із солодощами). Не забували і про київське сухе варення, яке дуже любили кияни. А найсмачнішими вважалися фірмові тістечка «від Семадені», якими пригощали шанованого гостя в найкращих київських будинках.
Ексклюзивно в кондитерській Семадені подавали... кефір, який спеціально готували у «Центральній молочній» Тарасової на Хрещатику, 33 (будинок не зберігся). Про цей кисломолочний напій у північних столицях імперії ходили легенди. Проте в губернській столиці, що з 80-х років XIX ст. зберігала монополію на його виготовлення, рецепт приготування цілющого напою не розголошувався. Оберігали його й у Криму та на Кавказі.
На Хрещатику, 9 знаходився і ресторан, не найдорожчий, але з хорошою репутацію і кращим у Києві більярдом. Крім того, в ресторані, що спочатку називався просто буфетом «з холодними і гарячими закусками», до сніданків, обідів і вечері подавалися «туземні й закордонні вина», лікери і коньяки.
«Солодкі» іноземці
З київськими солодощами пов’язано кілька швейцарських прізвищ. Придворний кондитер імператриці Катерини Великої швейцарець Бальї нібито був легендарним виробником улюблених ласощів киян — сухого варення (див. «Контракти», № 44, 2003). Альберт Вюрглер, родині якого належав офіс на Хрещатику, 3 (брати Вюрглери займалися постачанням механічного обладнання для цукроварень, пивоварень, винокурень, сільгоспмашин), був директором правління Товариства Деміївської парової фабрики шоколаду і цукерок фірми «Валентин Єфімов» (у радянські часи фабрика ім. Карла Маркса, сьогодні тут виробляють солодощі під ТМ Roshen). Оглядовий інспектор 1892 року звітував: «На конфектній фабриці Валентина Єфімова працює 15 майстрів і помічників, один учень 13 років, чотири жінки-пакувальниці. По квартирі, харчах і одягу правил не дотримано».
Ще в середині XIX ст. оселився у Києві швейцарець Мартін Штіфлер, 1859 року прийняв російське громадянство і започаткував власний кондитерський бізнес. (Утім, після указу 1865 року про те, що іноземці можуть бути вільні від російського громадянства, знову став швейцарським підданим — очевидно, у ті часи такий статус мав певні переваги.)
1888 року Мартін Штіфлер уклав ділову угоду зі своїм земляком швейцарцем Бернардом Семадені про відкриття у Києві спільного бізнесу. В будинках Штіфлера (Хрещатик, 15, нині це адреса всім відомого «Пасажу») і Бродського (Хрещатик, 9) постали фабрика кондитерських виробів і два магазини для їх продажу з буфетами і більярдними. Новостворене підприємство дістало назву «Мартін Штіфлер». Проте з часом ім’я кондитера Мартіна Штіфлера було забуто.
А ось Бернард Семадені увійшов в історію, і не тільки завдяки згадкам про нього відомих письменників. До Києва він переїхав у січні 1877 року з Одеси, де разом з Фанконі тримав «Швейцарську кондитерську». Компаньйони, викупивши один із закладів Штіфлера, відкрили в губернській столиці «Швейцарську кондитерську Б. Семадені і Фанконі». Через деякий час Бернард Семадені змінив компаньйона, і кондитерська стала називатися «Семадені і Люрс».
Заробивши початковий капітал, Семадені вкладає кошти у розвиток справи, крім торгівлі, розпочавши разом із Штіфлером власне виробництво солодощів. Згідно з договором, Семадені володів лише однією третьою майна новоствореної фірми «Мартін Штіфлер». Проте брав активну участь в управлінні підприємством.
1878 року в будинку на Хрещатику, 15 відкрилася кондитерська, яка, вочевидь, належала вже тільки Семадені, оскільки мала назву «Семадені». А згодом і друга кондитерська фірми «Мартін Штіфлер» на Хрещатику, 9 стала називатися ім’ям Семадені. Саме ця адреса й прославила Бернарда Андрійовича.
Конкуренти
Ринок київських солодощів швидко зростав. Місцеві кондитери, що спочатку торгували привізним товаром, поступово самі ставали великими виробниками. «Кондитерська Жоржа» (Жоржа Дортенмана) щороку виготовляла дві тисячі пудів цукерок і 500 пудів шоколаду з гамбурзького какао. «Тортом від Жоржа» частували в «найкращих будинках» Києва. А шоколадні цукерки кондитера Франца Голомбека (варшавського міщанина), що подавали в його кафе «Франсуа» на Фундуклеївській, 2 (нині вул. Хмельницького) та на Думській площі, були хоч і не найдорожчими, але вважалися неперевершеними. Фірмовий шоколад «Франсуа» виготовляли на одній з найкращих київських кондитерських фабрик на Жилянській, 23 (неподалік фабрики Семадені на Великій Васильківській, 12). Існувала ця фабрика з 1872 року, виготовляючи продукції на 60 тисяч рублів на рік. Довідник 1899 року серед кращих називає «Фабрику київського варення, сухих конфект і чорної сливи В. В. Дітріха» на Лук’янівці, фабрику Моровиця на вулиці Костянтинівській, Рябошапки на Безаківській, 26 (нині Комінтерна), Балабухи на Сагайдачного (див. «Контракти», № 44, 2003), «Набережно-Либідську фабрику кави» Ноццоліні з магазином на Прорізній, 5.
Те, що власниками київських кафе та виробниками перших вітчизняних солодощів були переважно іноземці, можна пояснити відсутністю відповідного досвіду та зв’язків у місцевих крамарів.
1914 року було створено «Товариство власників конфектних і карамельних майстерень Києва» з метою «поліпшення становища своїх закладів, умов праці в них, виплати зарплат, мирного розв’язання суперечок». Чимало кав’ярень і кондитерських з’явилося на початку ХХ ст. на найвигідніших центральних вулицях Києва. Чи не найбільшою була «Київська кав’ярня на паях» на Фундуклеївській, 5 (нині вул. Хмельницького). 21 810 рублів становив її прибуток 1917 року, на газети і журнали було витрачено з цієї суми 563 рублі. Кав’ярень європейського зразка, як, наприклад, «Petit cafe» на Миколаївській, 6, було небагато. 1913 року в Києві відкрився новий магазин шоколаду, цукерок і какао варшавської фабрики Яна Фрунзинського (Миколаївська, 2), який пропонував термінове виконання замовлень і доставку додому найсвіжішої продукції з фабрики.
Контингент відвідувачів на початку ХХ ст. був уже дещо інший. Київські кафе перетворилися на осередки культури модерну і декадансу — міська богема насолоджувалася тут атмосферою відстороненості, богемної романтики. Особлива атмосфера панувала у спеціальних зимових кафе-театрах, яких у Києві було три: у приміщенні зимового саду «Шато-де-фльор», у театрі «Аполло» на Мерінгівській, 8 та у «Віллі Жозева» на вулиці Круглоуніверситетській. Українська інтелігенція зазвичай збиралася у «демократичній» кав’ярні «Варшавська» на Лютеранській. Її завсідником був, наприклад, Михайло Старицький, автор п’єси «За двома зайцями».
Прадід «Стрепсілсу»
Історія зберегла скупі цифри кондитерського бізнесу Бернарда Семадені. Відомо, що 1906 року він уже був купцем (статус, який передбачав певний майновий та фінансовий рівень), що свідчить про його немалі статки.
У 1885-1887 роках Бернард Андрійович придбав дві невеликі садиби на Великій Васильківській, 12 — вулиці, що вважається своєрідним продовженням Хрещатика, і на початку 1890-х заснував тут власне кондитерське виробництво. У двоповерховій будівлі містилися шоколадна і «конфектна» фабрики. На «Фабриці морозива, цукерок і шоколаду», що пізніше стала називатися «Фабрика какао, шоколаду і цукерок», працювало всього 20 робітників, річний оборот становив 24,5 тисяч рублів.
А у фасадному триповерховому будинку розмістилася ще одна кондитерська «Семадені» (таким чином, Семадені можна вважати одним з «прадідів» сучасних вітчизняних мереж у сфері швидкого харчування). Сусіднє з кондитерською на Васильківській приміщення господар, проявивши себе талановитим маркетологом, здавав в оренду представникам суміжного бізнесу: довгий час тут був магазин посуду Звоннікова, де можна було купити і чайний порцеляновий сервіз, і найкращий європейський кришталь, і багато чого іншого.
Семадені широко використовував рекламу, інформуючи киян про нові види послуг. «Фабрика конфект Б. А. Семадені робить різні кондитерські вироби, здебільшого різні художньо-кондитерські роботи на особисте замовлення у вигляді тортів, пірамід, морозива, кремів тощо», — читаємо на рекламному плакаті початку ХХ ст. При цьому замовник міг запропонувати свій малюнок або дати опис бажаного шедевру кулінарного мистецтва. Всі замовлення обіцяли бути «артистичними». Приймалися замовлення на весілля, бали та інші урочистості. Інколи рекламні оголошення були віршовані, причому автором виступав сам Семадені.

Зима
Зимний вечер... Скучно что-то...
И от лампы пали тени...
Мне развлечься есть охота...
Не пойти ли к Семадени?..
Весна
И покинув тяжесть лени,
чтоб забыться как-нибудь,
направляюсь к Семадени
и хочу там отдохнуть.

Вже на початку 1890-х «фабрика конфект» Бернарда Семадені була активною учасницею і лауреатом Київських сільськогосподарських і промислових виставок. За дослідженнями історика Михайла Рибакова, обсяг виробництва Семадені становив сто тисяч рублів на рік. На Київській сільськогосподарській і промисловій виставці 1897 року Бернард Семадені демонстрував продукцію своєї фабрики у двоповерховому павільйоні, провів майстер-клас з приготування шоколаду. Віртуоза-кондитера було удостоєно почесної нагороди — срібної медалі. Один із «смачних» винаходів швейцарця-кондитера отримав навіть рекомендації лікарів. Карамель «Кеті-Босс», заправлену екстрактом з різних лікувальних трав, було рекомендовано до вживання тодішнім медичним департаментом. Льодяники з м’ятним холодком, що допомагали від кашлю, Семадені випускав з 1889 року. Багато хто пам’ятає світло-зелені пласкі круглі металеві коробочки з маленькими льодяниками, що продавалися в аптеках і за радянських часів. Історик А. Макаров говорить, що й сьогодні ці «бонбоньєрки» можна купити у Варшаві, Женеві, Відні...
Щоб справа стала сімейною
«Прошу моїх спадкоємців у день моєї смерті і взагалі по похованні моєму не закривати торгових моїх закладів, ...не припиняти торгівлю і продовжувати таку неодмінно під моєю фірмою, чи торгівля проходитиме в Києві або інших місцях...», — записав 1906 року у своїй духівниці Бернард Андрійович. У жовтні 1907 його поховали на Байковому кладовищі у Києві.
Квартиру і речі домашнього вжитку Бернард Андрійович залишив дружині. Все інше рухоме й нерухоме майно на вулиці В. Васильківській, 12 і всі торговельні підприємства відійшли у рівних частках дітям. У разі розділу майна цей припис змінювався (задля збереження бізнесу): старші діти від першого шлюбу (Альфред-В’ячеслав, Аліна і Каріна) отримували всі торговельні підприємства, а діти від другого шлюбу (Отто-Жан-Жак-Оттон та Андрій-Бернард) втрачали свої паї у бізнесі, їм разом з матір’ю відходила лише садиба з будинком на вулиці В. Васильківській, 12.
Згідно з оцінкою сирітського суду 1907 року обладнання кав’ярні і більярдів на Великій Васильківській коштували 5000 рублів, фабрика — 6000 рублів, ресторан на Хрещатику, 15 — 5000, кав’ярня і більярд на Хрещатику — 700. Загальна вартість фірми на Великій Васильківській оцінювалась у 5000 рублів, на Хрещатику — у 20 000 рублів. Чиста вартість усього майна з фірмою становила 187 540 рублів. Для Києва сто років тому це були великі гроші.
Головною розпорядницею справ фірми стала дружина — Еліза-Маргарита Семадені. Старший син Альфред-В’ячеслав самостійно вів власний бізнес (якого навчився у батька) — так само виготовляв тістечка. Доньки отримали їхню частку майна грішми. По досягненні іншими синами повноліття вся батьківська фірма мала перейти до Альфреда-В’ячеслава й одного із синів від другого шлюбу, того, «який виявиться здібнішим до виробництва й операцій у торгових домах моїх підприємств». Таким чином, кондитерська справа Семадені по смерті свого засновника мала бути продовженою.
Кому дісталися тістечка?
Підприємство Семадені, як і заповідав засновник, продовжувало працювати і процвітати. 1913 року фабрику на Великій Васильківській, 12 було розширено, у садибі з’явилися нові флігелі (160 000 рублів виділило на реконструкцію Київське кредитне товариство). У будинку на Хрещатику, 39 було відкрито нове відділення кондитерської.
Та саме в цей час співвласники Альфред-В’ячеслав і Каріна Семадені раптом виявили бажання відділити свою частку і продати. Причому погрожували продати її стороннім особам, якщо майно не викупить удова. Каріна Семадені на той час жила у Швейцарії у кантоні Граубюнден в окрузі Поскіяво, і за її дорученням справами з отримання спадку займався її генеральний і спеціальний уповноважений брат Альфред-В’ячеслав Семадені, що мешкав у Києві на Хрещатику, 15.
Погрози змусили Елізу-Маргариту Семадені діяти рішуче, оскільки чутки про продаж схвилювали кредиторів: вимоги термінової сплати за векселями могли розорити фірму. Загальна сума боргів кредиторам становила 93 000 рублів (окрім позики Київської кредитної спілки). Два найбільш наполегливих кредитори вимагали повернути їм 10 000 рублів, що й зробила Еліза Семадені, аби не сполошити інших.
Підприємство покійного Бернарда Семадені протрималося ще рік. 1914 року фабрику на Великій Васильківській, 12 вдова все ж таки змушена була продати.
Київськими слідами швейцарця
Відомо, що на початку 1919 року родина Семадені жила ще в Києві. Два брати — сини Бернарда Семадені від другого шлюбу Отто-Жан Жак-Оттон і Андрій-Бернард Семадені — купили 1917 року садибу на вулиці Діловій, 16 (сучасна Димитрова). Дослідниці сімейного бізнесу Семадені завідувачу відділу Музею історії Києва Ользі Друг вдалося у газеті «Останні новини» за 23 січня 1919 року знайти повідомлення про смерть Отто Бернардовича Семадені, поховання якого відбулося на Байковому кладовищі. Історик Сергій Кармаш, працівник архіву Києва, знайшов там рідкісний документ — договір між Семадені Андрієм Бернардовичем (молодшим сином Бернарда Семадені від другого шлюбу) і Київським окружним відділом комунального господарства, підписаний у січні 1930 року. Згідно з цим документом, нащадок легендарного кондитера, колись успадкувавши батькову фабрику, за радянської влади був змушений винаймати (!) в Окркомгоспу на рік магазин на Великій Васильківській, 12 для цукерні з орендною платою 187 карбованців золотом на місяць.
Кілька років тому розплутати часову ниточку розгалуженого роду Семадені намагався у Швейцарії київський журналіст Олексій Зотіков, знявши фільм про славного київського кондитера-швейцарця. Однак не всі факти сьогодні можна підтвердити. Доля київських нащадків Семадені лишається невідомою.

---

На білій мармуровій полиці низками викладено незліченні коробочки, пакетики, срібні й золоті паперові ріжки, розетки, бубонці, квіточки, сердечка, довгі спіралі з різнокольорових стрічок. У скляних дзвіночках і на тарелях — шоколад, смажений мигдаль у цукрі, трюфелі, зацукровані фрукти, грона лісового горіха, шоколадні мушлі... Кролики, качечки, курочки, курчатка, баранці позирають радісно-серйозними шоколадними очима, ніби теракотові армії Стародавнього Китаю.... У ніс б’є дурманна, п’янка суміш запахів шоколаду, ванілі, кориці — терпкий, грубуватий дух Америки, гострий, смолянистий аромат тропічних лісів. Мексика, Венесуела, Колумбія. Двір Монтесуми. Гіркий еліксир життя. Запах шоколаду паморочить, густий чуттєвий аромат проникає в горло, насичуючи його захопливою духмяністю.... Я продаю мрії, маленькі задоволення, солодкі невинні спокуси, що обертають сонм святих у ворох горішків і нуги... Джоанна Харріс, «Шоколад» Що смакували гурмани у ХІХ ст.
Створення великих кондитерських фабрик у Києві та інших великих містах Малоросії наприкінці ХІХ ст. суттєво доповнювало і розширювало «солодкий» асортимент, пропонований маленькими кафе і кондитерськими. Сьогодні самі назви тих шедеврів кондитерського мистецтва викликають хіба що заздрісну ностальгію. Отже, шоколадні пасхальні яйця з шоколадними і кольоровими прикрасами, шоколадні фігурні вироби (свисток, пляшка шампанського, кошик для пляшок, труба, ріжок, флейта, коминяр (сажотрус), клоун, два паяци, велосипедист, немовля у кріслі-гойдалці, дівчинка і хлопчик на гойдалці, гноми, заєць, кінь у збруї, запряжений у віз кінь, кабріолет, паровоз з вагонами, револьвер, люлька, сигари, папіроси, доміно, кеглі) — в наш час такий шоколад підпадає під категорію «елітний»; бонбоньєрки (від простих по 15 копійок до 20 рублів за штуку), драже лікерне, мигдальне, різнокольорове, шоколадний і фруктовий «горошок»; пастилки м’ятні, ванільні, шоколадні; какао-праліне вищого гатунку, фісташковий і горіховий міньйон; шоколад у таблетках, батонах, плитках у кольоровій фользі, коробках з картинками і фото; есенції найвищої концентрації, фрукти для прикрашання тортів, компоти, варення (суничне, абрикосове, каштани в сиропі), а також коробки для цукерок з дерева, соломи, шовку, оксамиту, атласу, плюшу, з малюнками, інкрустовані бронзою, склом «таблетки» для тортів (різної форми — «серце», «палітра», «мольберт», «піраміда», «щит з квітами»); форми для тістечок («ріг достатку», «грифон», «дельфін», «колони», «лебідь», «павич», «лев», «дракон», «арабески», «ваза», «кошик», «амур», «качка», «русалка») — і це не повний перелік асортименту 1906 року «Фабрики шоколаду, кондитерських виробів і консервів фруктових» в Одесі.

 Наталія ГАМОЛЯ, Олена МОКРОУСОВА

Богоугодный бизнес

Несмотря на то что в старом Киеве лечебницы были прибыльными заведениями, медицинские услуги были доступны всем

Василий Проценко

Авторитет швейцарских, немецких, австрийских и других европейских лечебниц и клиник был в те годы неоспорим, как и сегодня. Если коммерческая клиника в дореволюционном Киеве была рассчитана на зажиточных пациентов, то она должна была походить на западные лечебные заведения. Конкурентными преимуществами такого рода учреждений были новейшие, порой известные киевлянам только понаслышке, методы лечения. К примеру, хирургическая и терапевтическая лечебница на Пушкинской рекламировала физиотерапевтическое отделение с лечением водой, паром, светом, электричеством, а сверх этого — «эманаторий радия» (радонотерапия тогда была в большой моде в Баден-Бадене, Карлсбаде и других европейских оздоровительных центрах). И за все это научное великолепие содержатели заведения просили только 3-3,5 руб. в общей палате или до 8 руб. — в отдельном номере.

Балабухи.Киевское сухое варенье

То, что мы сегодня называем цукатами, на протяжении нескольких веков звалось «киевским сухим вареньем», а в конце XIX века — «балабушками». Последнее название всемирно известных сладостей появилось благодаря их активному продвижению на рынок династией киевских кондитеров Балабух.

Излюбленное лакомство императрицы

История «киевского сухого варенья» окружена легендами. В частности, 200 лет назад среди киевских купцов ходила история о петербургском кондитере, швейцарце Бальи, который, сопровождая императрицу Екатерину II во время прогулки по киевским улицам ранней весной 1787 года, якобы поскользнулся и сломал ногу. Пока поправлялся, жил в загородном доме киевского старосты на Приорке, утопавшем в роскошных фруктовых садах. От нечего делать Бальи занялся изготовлением варенья из ягод и фруктов старостиного сада, которое потом и отправил царице. Неведомый десерт якобы так понравился Екатерине, что она приказала швейцарцу оставаться в Киеве и готовить лакомства для царского двора.

В действительности же царица задолго до 1787 года знала и любила киевские сладости, издав даже специальный указ от 14 апреля 1777 года о поставке их к ее двору. По полпуда засахаренных сухих персиков, абрикосов, бросквин (нектаринов), слив-венгерок, груш обычных и дуль, по два пуда в сахарном сиропе чернослива, персиков, абрикосов, слив-турчанок, по пуду грецких орехов и шиповника, два пуда дерна (кизила) — вот перечень варенья, которое следовало изготовить в Киеве и привезти в Санкт-Петербург. В октябре 15 пудов заказанного десерта дилижансом были доставлены к царскому двору. Поскольку в то время должность киевского кондитера была упразднена, изготовила заказ (на 372 рубля) жена мещанина Артемия Дмитриевича Феодора, имевшая от магистрата официальное удостоверение с печатью о своем мастерстве.

Готовили для царского двора варенье сухое и в сиропе, из ягод и фруктов, дозревавших в садах Царского дворца, Фроловского и Выдубецкого монастырей.

А вообще исторические факты и архивные документы свидетельствуют, что на самом деле киевские сладости из ягод и фруктов были известны в Европе задолго до «происшествия» с царским кондитером. Чудо-лакомства из Киева посылали на свадебные торжества литовского князя Ягайло еще в 1386 году. А в середине XVIII века была отдельная должность — «конфектный подмастерье киевского императорского двора». Для императрицы Елизаветы Петровны готовил сухое варенье Франц Андреяс. Впоследствии эту должность занимал Григорий Иванов, при котором было три ученика.

В течение XIX века киевские ремесленники-кондитеры по распоряжению губернатора выполняли заказы петербургских сановников. Например, по заказу министра императорского двора и уделов светлейшего князя Петра Волконского в столицу было отправлено 66 килограммов варенья из абрикосов, земляники, клубники и вишни, кизила, сливы обычной и с миндалем, грецких орехов и салатных стрелок, шиповника и розового цвета, что обошлось князю в 392 рубля. Каждую осень из Киева в Петербург отправлялись дилижансы со специальным сладким грузом.

Купец, служащий и кондитер

Кто знает, возможно, именно романтическая легенда о любимом лакомстве императрицы, оставленная потомкам полтора века назад в работе «Описание Киева» историком Киева Николаем Закревским, и побудила купцов в начале XIX века обратить большее внимание на «сладкое» ремесло, которое тогда еще не расценивали как серьезный бизнес.

В то время сухое варенье и варенье в сиропе были диковинными, экзотическими лакомствами только для России, Балтии, Европы. Но для киевлян это были обычные сладости. Готовили десерт ремесленники-кондитеры в небольших цехах, если можно так назвать несколько печей в специально отведенном (часто в доме хозяина) небольшом помещении. «Сырье» росло в собственных садах. Дольки фруктов и ягоды долго проваривали в сахарном сиропе или медовом растворе, затем вынимали, давали стечь сиропу, высушивали, присыпав сахаром, и хранили в коробках и ящиках.

Официально изготовление и продажа всевозможного варенья считались кондитерским ремеслом. Ежегодно ремесленник-кондитер должен был платить городу 75 рублей акцизного сбора. Однако на практике производители варенья не считали себя настоящими кондитерами. В 1835 году городская Дума при проверке обнаружила 12 хозяев, занятых «незаконным» изготовлением варенья, и обязала их взять соответствующее свидетельство и оплатить акциз. Но и через семь лет шестеро производителей варенья, среди которых и Семен Семенович Балабуха, единодушно не платили акциз, мотивируя тем, что их промысел «никоим образом не относится к кондитерским заведениям, где, кроме разных конфект, продают шоколад, кофе и всяческий ликер, водку и вина».

На производстве сухого варенья деятель киевского магистрата, купец Семен Семенович Балабуха (1771—1853) стал специализироваться еще в 90-е годы XVIII века. Производство его не отличалось размахом, но благодаря качеству продукта и менеджерскому дару хозяина выдерживало конкуренцию с большими кондитерскими фабриками.

У Семена Семеновича было восемь сыновей и семь дочерей. Двое сыновей так же, как и отец, занимались производством сухого варенья.

«Балабушки» для Монпасье?

В 1834 году Николай Семенович Балабуха (1800—1887), старший сын Семена Семеновича, купил на углу улиц Александровской и Андреевской на Подоле усадьбу с большим садом и двумя нежилыми домами, где и обустроил «цеха варенья». А на первом этаже двухэтажного дома, выходившего на Александровскую, открыл магазин.

Фирменный продукт Балабух в период работы фабрики Николая Семеновича снискал мировую славу и получает ряд наград: на Всероссийской выставке в Москве (1870), Всемирных выставках в Вене (1873) и Праге (1877).

Вокруг имени Николая Балабухи, вероятно, в силу отсутствия информации и непубличного образа жизни, распространялось немало слухов и легенд. Несколько историй вполне могли бы произойти в реальной жизни. Действительно, почему бы герцогу Монпасье, гурману и утонченному кулинару, возвращаясь домой с коронации Александра III, не заехать в Киев, чтобы прикупить несколько пудов знаменитого киевского варенья? Возможно, фабрику на Подоле действительно посещал и наследник итальянского престола принц Пьемонтский Умберто с женой принцессой Маргаритой.

После смерти Николая Семеновича старший сын Аркадий Николаевич унаследовал по духовной усадьбу, фабрику и магазин и продолжил семейное дело. Со временем Аркадий открывает магазин и в центре города — на Крещатике. В 1897 году экспонирует свой продукт на Киевской контрактовой выставке. «Балабушки», как тогда называли в Киеве сухое варенье, стали одним из самых популярных десертов.

Говорят, даже парижские предприниматели предлагали Аркадию Балабухе открыть во Франции фабрику по производству цукатов. Факт, по мнению некоторых историков, маловероятный, но — во славу киевских кондитеров.

Занимался приготовлением сиропного и сухого варенья еще один сын Семена Семеновича, младший брат Николая, Александр Семенович Балабуха (1818—1888), отставной чиновник. В его усадьбе на углу улиц Спасской и Межигорской, кроме углового двухэтажного дома, где находился магазин, было еще четыре здания во дворе, где стояли печи и жаровни. В последние годы жизни Александра Семеновича из-за его тяжелой болезни одним из опекунов жены Марфы Андреевны и пятерых детей брата, а также, вероятно, опорой в бизнесе был Николай Семенович.

Собственность Александра Семеновича Балабухи после его смерти в 1888 году перешла к четырем сыновьям. В 1892 году они разделили между собой отцово наследство. И не только его, а, очевидно, и бренд. Во всяком случае известно, что выпускник юнкерского училища, корнет армейской кавалерии в запасе Николай Александрович Балабуха (1868 — ...) некоторое время единолично управлял одной из киевских фирм «Балабуха». Очень быстро он добился звания «поставщика двора Его Императорского Высочества Великого Князя Владимира Александровича», что позволило открыть торговлю в Петербурге. На Невском проспекте по соседству с косметическим магазином «А la remonnee» и табачным магазином братьев Курбатовых расположился магазин киевского варенья Балабухи, который вскоре стал известен и за пределами империи.

«Газетная» война внуков

В феврале 1892 года на колонках газеты «Киевлянин» вспыхнула настоящая война между внуками Семена Семеновича Балабухи, двоюродными братьями. В одном номере появились два объявления. «Старейшая фирма «Балабуха» — это моя фирма», — заявлял Николай Александрович Балабуха. Аркадий Николаевич заявления «некоего Николая Александровича Балабухи» опровергал: «... учредителем фирмы «Балабуха», которая существует с конца прошлого века, был дед мой Семен Семенович Балабуха, а укрепил фирму, добыв ей на всемирных выставках всемирную славу, отец мой, старший сын учредителя фирмы, Николай Семенович Балабуха, по смерти которого фабрика и магазины перешли непосредственно ко мне». Через неделю Николай Александрович пытается опять отстоять свое первенство, доказывая, что Николай Семенович торговлю вареньем перекупил у некоей «мещанки Белоусовой».

Чем закончился спор между братьями, истории неизвестно, однако о бренде «Балабуха» вспоминали даже после исчезновения обеих фирм. Первым обанкротился Николай Балабуха. В 1911 году на месте его фабрики на углу Спасской и Межигорской улиц на киевском Подоле архитектор Николай Казанский построил трехэтажный жилой дом. Тогда же прекратили работу и магазины Николая Александровича в Киеве на Крещатике, 31, и в Санкт-Петербурге на Невском проспекте, 3.

Фабрика Аркадия Николаевича Балабухи, которая также находилась на Подоле, и магазины — один на Александровской, второй на Крещатике — просуществовали до 1915 года.

...История не оставила имен конкурентов кондитеров Балабух, развеяла по миру их славный род. Сегодня покупаем цукаты как «заморские лакомства». А в интернете можно найти больше сотни рецептов «киевского варенья», среди ингредиентов которого не только ягоды и фрукты, корки арбузов и дынь, но даже овощи.

Редакция выражает благодарность за помощь в подготовке материала заведующему отделом Музея истории города Киева Ковалинскому Виталию Васильевичу, автору книги «Киевские миниатюры».

Наталья ГАМОЛЯ

Как отдыхали киевляне 100 лет назад

Как и сейчас, предки скупали участки на подставных лиц и боролись с мусором.

«С наступлением лета в городе нечем дышать. Вместе с воздухом в легкие попадают пыль, дым и микробы, вредные для организма. В летнюю страдную пору жизнь в нашем тесном городе — это пытка», — гласили агитационные материалы в киевской прессе в начале прошлого века (интересно, как бы сейчас они жаловались?) Жители слушались и массово выезжали на дачи: вначале ХХ века дачниками становились уже около 50 тысяч киевлян.

Но позволить летний отдых на даче в те времена мог себе не каждый. Например, согласно справочнику 1909 года «Дачные местности вблизи Киева», в Пуща-Водице снять дачу на год стоило 60—80 рублей за участок в 600 сажень (27 «соток»). В месяц это выходит 5—7 рублей, но участки власти сдавали минимум 12 месяцев. Для сравнения, в то время средняя зарплата инженера составляла 120 рублей, а простого рабочего с Подола — около 30. Жить на даче было дешевле, чем покупать жилье в городе: киевские квартиры до 4-х комнат (считались по тем временам маленькими) стоили до 300 рублей в год (или 25 рублей в месяц). Но эта цена за участки, как сейчас говорят, «первичка». После аренды или покупки у местных властей наделов их часто сдавали гораздо дороже третьим лицам. Например, в Боярке (самое популярное место киевских дачников) трехкомнатные апартаменты шли по 150 рублей на лето (то есть по 50 р. в месяц — почти в 10 раз больше первичной цены). Раскошелиться на дачу только на сезон могли лишь состоятельные люди.

Существовали и правила по разделу земель. В Святошине запрещалось разбивать участки мельче 600 сажень, а на одного владельца нельзя было оформлять более четырех (то есть 108 «соток»). Как и сейчас, формальность можно было обойти, оформив аренду на родню или знакомых. Как правило, в каждом дачном поселке была своя церковь, рестораны, бани, парки, пруды и даже отделение Общества трезвости — кутить до беспамятства на дачах было не принято. В парках и на вокзалах играли оркестры, нередко там устраивали фейерверки. Еду покупали в основном у местных селян.

САМОВАРЫ В МЕЖИГОРЬЕ. Такой вид отдыха, как загородные поездки, появился еще в первой половине XIX века. Как рассказал нам автор книг по истории Киева Николай Макаров, каждый киевлянин считал необходимостью хотя бы два раза в год съездить в Межигорье (где сейчас проживает президент). Покупаться, попить воды из источника Бориса и Глеба, полюбоваться на межигорские панорамы. «Садились, брали самовары, ковры, которые расстилали на холмах», — рассказывает Макаров. Добирались туда чаще на небольших пароходах, на них же, только уже вниз по течению, ехали в Китаево. Там, по сути, и появились первые дачные поселки в середине века. На первых порах дачниками были представители местной и заезжей интеллигенции, например, писатель Николай Лесков именно там познакомился с Катериной Бубновой, которая родила ему сына. Добирались, в основном, вплавь... Пароходики ходили туда-обратно лишь пару раз в день.

На рубеже XIX-XX веков дачные поселки появились практически со всех сторон Киева. Буча, Ворзель, Ирпень, Дарница, Святошин и нынешняя Оболонь были застроены домиками. Некоторым из них киевляне придумывали свои названия. Например, казенные дачи рядом с нынешним заводом «Большевик», где селились чиновники, нарекли «Сан-Суси» (по названию одной из усадеб, отдаленно напоминающей знаменитый дворец в Потсдаме).

В те времена предпочтения местности и пейзажей для отдыха весьма отличались от нынешних. Густые леса той же Пущи, из-за малейшей вырубки которых сейчас кричат караул, дачников в начале прошлого века в какой-то степени даже раздражали. Киевляне не раз предлагали вырубить среди густого леса целые массивы, чтобы с дач открывался вид на поля.

СКОТИНА В ПОДАРОК. Больным вопросом дачников того времени было обращение с отходами. В конце XIX века многие выливали нечистоты прямо в лесу или рядом с водоемами, поэтому в каждом дачном поселке стали разрабатывать свои «санитарные постановления», а за их соблюдением следили попечители. Например, в поселке «Святошин» запрещали выбрасывать на улицы «гниющие предметы»: трупы животных, гнилое мясо, рыбу и т.п., а также навоз и мусор. Нельзя было захламлять дачи отрезанными ветками и срубленными деревьями и сжигать их.

В этот же свод правил попал и домашний скот. Некоторые дачники, больше для забавы и усиления эффекта «пасторальности» своего отдыха, заводили коз, барашков и другую жвачную живность. «Бродячій скот может быть заарестованъ владъльцемъ усадьбы, подлъ которой будетъ найденъ» — строго предписывали «постановления».

Санитарные попечители, в случае если нерадивые хозяева не прислушиваются к их замечаниям, могли выставить дачников в не лучшем свете перед соседями, а потом об их нечистоплотности узнали бы и в городе. Тогда это было гораздо действеннее, чем нынешние номинальные штрафы за «нарушение благоустройства».

КАК ДОБИРАЛИСЬ. На дачи сперва ездили на лошадях (со всеми пожитками, мебелью и самоварами), а с 1869 года уже поездами. В некоторые ходили и трамваи. Например, чтобы добраться на дачи в «Святошино» от Триумфальных ворот (где сейчас Воздухофлотский мост), надо было уплатить 20 копеек или 10 для студентов. Летом они ходили каждые 15 минут и двигались примерно по тому же пути, как сейчас должен бы ходить «скоростной». На Дарницкие дачи добраться можно было лишь железной дорогой от Днепра. Сами дачники жаловались на непунктуальность железнодорожников. «Поезда то опаздывают, то слишком долго ожидают встречных поездов... Благодаря этому путешествие в Дарницу сплошь и рядом отнимает 50—60 минут времени», — писали тогда. Сегодняшнее метро, которое от Днепра к Дарнице едет за 10 минут, показалось бы дачникам немыслимым чудом цивилизации.

ДАЧНИК БЫЛ ПРЕЖДЕ ВСЕГО РОМАНТИКОМ

Копаться в огородах и постоянно возводить сарайчики для кроликов или домашней птицы у наших предков 100 лет назад было не принято. Да и простыми посиделками у озера со спиртным и закуской с огорода они не увлекались. «Теперешний простодушный гедонизм на фоне поля и речки считался в те времена верхом пошлости... Идеальный дачник был прежде всего романтиком», — говорит Макаров. Уйти глубоко в лес, посидеть в одиночестве на берегу реки и углубиться в раздумья над жизненными проблемами и загадками цивилизации — вот типичное времяпрепровождение дачника столетней давности. Но полностью в веселье, конечно, себе не отказывали. Кроме дачных театров и оркестров по вечерам был и активных отдых. В начале ХХ века в дачную моду вошел лаун-теннис («большой»), «очень сложная и дорогостоящая игра», как писали тогда. Набор ракеток, сетки и мячей стоил 30 рублей (работа землекопа в те времена оценивалась в 1,5 рублей в день, то есть за эти же деньги за 20 дней вам могли бы выкопать озеро на дачном участке). А начиная с 1906 года среди дачников стали популярны «общественные игры по системе проф. Лесгафта». По сути, это были физупражнения с духовным уклоном: дачники не только приседали, отжимались и подтягивались на турниках, но и созерцали самое себя и природу.

Были в дачных поселках и свои массовики-затейники, которые организовывали общественные игры. Например, «Странствующие лягушки»: дачники, приседая и одновременно подпрыгивая вперед, двигались к определенной цели. Кто дальше прыгал, тот и побеждал. Предлагались кегли с крокетом, городки, рыболовные снасти, велосипеды... Занимались на дачах и оздоровлением. Сосновый лес той же Боярки считался панацеей от легочных болезней. А в Дарницу ездили за водными процедурами: в купальнях среди леса делали упражнения, полезные для опорно-двигательной системы.

НА ДНЕПРЕ: ПЕРВЫЙ ПЛЯЖ НА ТРУХАНОВОМ И НУДИСТЫ

Днепровские купания. С 1918 года пляжники поменяли трико и рубашки на трусы и купальники

Общественный отдых на воде в Киеве начался с платных купален в районе нынешнего речного вокзала, которые установили в 1890-х годах. Конечно, люди купались в Днепре и до этого, но, как правило, в безлюдных местах, вдали от посторонних глаз (например, барышни предпочитали склоны у Выдубицкого монастыря). Женские и мужские купальни, огороженные деревянными стенами, стояли над рекой. Там был дощатый пол и деревянные лежанки. Были и персональные кабинки с номерами, в которых можно было переодеться в купальный костюм и тут же выйти в воду. Тогда вас не видели даже другие посетители. Ни о каких бикини и плавках тогда и речь не шла. Мужчины рядились в трико (как правило, в полоску) наподобие тех, в которых выступали циркачи: обтягивающие шорты по колено и майка. А женщины на заказ у портних шили купальные рубашки. От ночнушек они отличались длиной — от шеи до пят.

Рядом с платными были и купальни со свободным входом для низших слоев. Туда ходили рабочие и торговцы с Подола. «Там творились всякие безобразия, — рассказывает историк Макаров. — Киевляне потехи ради забрасывали туда камни, заглядывали в щели между досок». Там трико и купальные рубашки были не в ходу, купались кто в чем.

Первый настоящий пляж в Киеве появился лишь в 1918 году не без помощи иностранцев. Открыли его (о том, что он не дикий, свидетельствовали кабинки для переодевания) для солдат немецкого оккупационного гарнизона. К слову, в Германии пляжи появились гораздо раньше. Новинка киевлянам пришлась по душе. Уже через пару лет на пляж на Труханов остров, слева от нынешнего Пешеходного моста, напротив речвокзала, выходили тысячи жителей города. Добирались туда на пароходах и лодках (моста тогда не было) за 5 копеек в один конец.

Особо загорать в конце XIX — начале XX века было не принято. Зато на остров к вечеру стекались десятки тысяч горожан, чтобы отдохнуть на свежем воздухе. Частым посетителем был знаменитый балерун Серж Лифарь. Однажды он, как сам пишет в воспоминаниях, среди песка нашел... человеческую голову. В то время шла Гражданская война и на пляж нередко выбрасывало трупы. Купальщиков это не особо отпугивало.

Тогда же появились и первые нудисты. Советская власть противилась всему, что до этого пропагандировала Церковь, и в Киеве неоднократно проходили акции под лозунгами «Долой стыд!». Парни и девушки, полностью обнаженные, ходили по улицам, в том числе и по Крещатику. Правда, правоохранители все же пресекали нудистские демонстрации и гоняли смельчаков: они забегали в подворотни, где сердобольные киевляне давали им какую-то одежду, чтобы те добрались домой. «Голыши» зачастили и на пляж на Трухановом. Предпочитали купаться не отдельно, а среди одетых горожан, чем вызывали возмущение и осуждение. Себя же они считали передовой частью общества, мол, тем самым они выражают презрение к мещанству и предрассудкам. Но в 1924 году, когда нарком по здравоохранению Семашко заявил, что это негигиенично, нудистов с пляжей «попросили», и они стали уединяться в отдельных местах.

ПАРКИ: ИМПЕРАТОРУ «СТУЧАЛИ» НА КАНКАН

Шато. Вход стоил как суточная плата рабочего

Летними вечерами светская публика собиралась в парках. Самым пафосным считался Шато-де-Флер в Царском саду, который тогда простирался от нынешней филармонии аж до места, где стоит Верховная Рада. Его можно сравнить с нынешними элитными ночными клубами, где сейчас считают необходимостью «засветиться» бизнесмены и молодые чиновники. Один из таких расположен, кстати, там же, где раньше Шато. В 1865 году Царский сад передали известному садоводу Карлу Христиани, после чего там стали строить увеселительный парк с дорогим рестораном (тогда его называли «вокзал»), летним театром, танцевальным залом, галереей и пивбаром (до этого парк был бесплатным).

Плата за вход составляла в конце XIX века в среднем 40 копеек, что приравнивалось к суточному заработку чернорабочего. Но цена могла быть больше ли меньше, в зависимости от программы, которую предлагали горожанам в парке: спектакли, оркестры, фейерверки… Но некоторые (чаще студенты) пробирались туда и бесплатно. «Все Шато в долине было залито массой публики. Дармовая публика так устремленно лезла в Шато через частокол, что полицейские-москали еле успевали стягивать их за ноги», — писал Иван Нечуй-Левицкий. Среди пуритан Шато (или «Шатишка») слыл местом разврата. И это только лишь из-за распития шампанского в саду и плясок канкана по ночам в свете фонарей. Никаких стриптизов там не было. Некоторые горожане жаловались на развращение молодежи в Шато и самому императору.

ЧТОБЫ ИГРАТЬ В ТЕННИС, БУЛГАКОВ РАБОТАЛ КОНТРОЛЕРОМ

В 1899 году родители будущего писателя (Афанасий Иванович и Варвара Михайловна) решали дилемму — покупать дачу либо дом на Лукьяновке. Предпочтение отдали природе. Семья Булгаковых приобрела дачу в Буче в 1900 году. Арендовать было накладно, поэтому решили купить две десятины леса (чуть более 2 га!). На участке, под чутким руководством отца, Афанасия Булгакова, был построен добротный дом в пять комнат. Но все равно для огромной семьи (детей было семеро, а приезжали еще трое племянников) жилплощади было мало. Поэтому ребятня, в том числе юный Михаил, большую часть времени проводила на улице за различными играми, после чего ложилась спать на «дачках» (вроде нынешних «раскладушек»). По инициативе отца дети бегали по лесу босиком, что было по тем временам в диковинку. «Ах! Профессорские дети, а босиком бегают!» — кривились соседки.

Сперва Булгаковы увлекались крокетом, играли с матерью. Потом увлеклись теннисом. На ракетки и мячи сбрасывались старшие дети на заработанные деньги (Михаил Булгаков, например, летом служил контролером на дачных поездах «Киев—Буча»). Также сражались в шахматы и шашки. Увлекались и музыкой — каждое лето тащили на дачу семейный рояль: сперва на поезде, потом на подводах, а иногда и на руках. Чуть позже Михаил Афанасьевич увлекся новой игрой — футболом, заразив своим увлечением и младших братьев.

Там же, в Буче, в 1909 году Булгаков впервые попробовал себя на сцене: сыграл роль жениха из водевиля «По бабушкиному завещанию». Импровизированную сцену поставили на даче соседей и друзей Булгаковых. После писатель играл и на платных представлениях в той же Буче под псевдонимом Агарин. Одна из ролей — Арлекин из популярной пьесы «Коломбина». Правда, по воспоминаниям его сестры Надежды Афанасьевны, эта роль была неудачной: «Роль первого любовника — не его амплуа».

Отправить

Антон Задорожный

Дедушки и бабушки старокиевской прессы

Мы начинаем цикл публикаций, посвященных истории киевских газет

Здание Присутственных мест. Киевляне не догадываются, что в нем была редакция первой киевской газеты

Икринкой-прародительницей всех современных киевских «акул пера» стала первая в городе газета, которая называлась «Киевские губернские ведомости». Возникла она в 1838 году, благодаря «проклятому реакционному самодержавию». А было оно и не проклятое. И не всегда реакционное. Наоборот — временами очень даже прогрессивное.

К этому времени в столичном Санкт-Петербурге, откуда в Киев пришел царский приказ открывать печатный орган, газеты выходили уже больше века — еще со времен Петра I. Существовала даже ежедневная частная «Северная пчела» («Пчелка», как ее в шутку называли), пользовавшаяся громадной популярностью по всей Российской империи. Влиятельности ее владельца — отставного кавалерийского офицера Фаддея Булгарина — завидовал сам Пушкин.

А в Киеве в это время стояла полная тишь. Ни во времена прославляемого ныне гетманства, ни даже позже никто из местных великих умов не позаботился об издании хотя бы паршивенькой газетенки, что доказывает крайнюю интеллектуальную леность местных державных «мазеп». По-видимому, они даже не понимали, какой великой силой обладает печатное слово.

Только в сезоны Контрактовых ярмарок на самом излете 1830-х годов стали печатать прообраз нынешней «Авизо» — «Киевские объявления». Их выпускало губернское правление «в цели распространения и своевременного сообщения в контрактовое время разных казенных и частных известий». Но полноценной газетой «Объявления» назвать нельзя. Как только заканчивалась январская ярмарка, их выпуск прекращали до следующего года.

Первая в Киеве газета «Киевские губернские ведомости» была открыта в 1838 году по повелению императора Николая I

Наконец, в 1838 году император Николай І распорядился открыть в каждом губернском городе по официальному печатному органу. Так и появились всевозможные «Губернские ведомости» — Киевские, Харьковские, Черниговские и Полтавские.

Читатель для них уже имелся — помещики, чиновники, офицеры, купцы и все, кого скоро назовут интеллигенцией. Одного такого заядлого «читателя» изобразил в вышедшей именно в это время комедии «Шельменко-денщик» классик малороссийской литературы Григорий Квитка-Основьяненко. Это — богатый помещик Шпак, проживающий где-то в украинской глуши. Правда, читает он не «Киевские», а «Московские ведомости». Причем, сразу за целый год — подшивками. Его гость — нагрянувший из Петербурга бывший сосед Опецковский не может понять отношения Шпака к такому скоропортящемуся продукту, как пресса: «Удивляюсь вам, Кирило Петрович, как можно так читать газеты?». А Шпак отвечает: «Читая по прошествии года все номера вместе, я имею полное наслаждение знать, чем какое обстоятельство кончится. Например: кроме военных сражений, я люблю следовать за семейными делами Европы, и вот читаю, что такой-то принц женился; и пока вы, Осип Прокопович, мучитесь девять месяцев неизвестностью, я в тот же вечер узнаю, чем его молодая супруга разрешилася и как зовут новорожденное».

Комедия Квитки-Основьяненко была поставлена в Петербурге в 1836 году. Она первой отразила реалии газетной лихорадки, уже охватившей образованные слои империи даже в глубокой провинции. Правда, в год ее выхода провинциальные «шпаки» еще ничего не могли читать, кроме столичных газет, приходивших в их поместья, естественно, с большим запозданием из-за медленной почты. А буквально через два года к их услугам был богатый выбор разнообразных губернских ведомостей. И могли бы они прочитать в них, например, такое: «Киевское губернское правление все присутственные места извещает, что бывший Махновского уезда земский исправник губернский секретарь Никодим Корвин-Петровский, сужденный за несправедливый донос на повесившегося крестьянина помещика Абрамовича и другие противозаконные действия и злоупотребления по должности, — по решению Правительствующего Сената… оставлен навсегда при отрешении от сей должности, с тем, чтобы и впредь как неблагонадежного к службе никуда не определять и к выборам никуда не допускать».

Эта заметка была опубликована в № 2 «Киевских губернских ведомостей» и означала для чиновника Корвин-Петровского полную служебную смерть. Отныне любой грамотный человек знал, что он за сволочь.

Подобными заметками буквально пестрела первая киевская газета, демонстрируя, как энергично борется правительство с коррупционерами. В том же номере сообщалось, что разыскивается бывший Могилевский вице-губернатор Исупов, оставшийся должным казне 38 рублей 84 копейки «недоимок рекрутских денег». Всем «полициям» предписывалось вице-губернатора, растворившегося на бескрайних просторах России, немедленно сыскать. Правда, искали его к моменту публикации заметки уже почти два года!

По соседству с информацией о проворовавшемся вице-губернаторе шли заметки о преступниках помельче. О мещанском сыне Илье Ивановиче Епонишнекове, «укрывавшемся от рекрутской повинности». О «признании изгнанником из России отлучившегося с мятежниками за границу в 1831 году» польском дворянине Луцкого уезда Ксаверии Годебском. И о продаже с публичных торгов имения подполковника Сементяева — с этого достойного офицера правительство взыскивало 1094 рубля 40 копеек, которые он задолжал казне, командуя 5-м фурштатским (обозным) батальоном. Проворовался ли Сементяев, продулся ли в карты, поистратился ли на женщин — в заметке не сказано. Но имение этот проказник терял весьма вкусное: «пахотные и сенокосные земли» и дачи в селе Заудайки и местечке Монастырище Нежинского уезда.

Читая эти сообщения, словно переносишься в гоголевские времена с их «Мертвыми душами», Чичиковыми и Ноздревыми. Административная машина вращалась крайне медленно. Ее постоянно обманывали. Некоторые умельцы укрывались от карающего меча закона десятилетиями. К примеру, 11 марта 1838 года «Киевские губернские ведомости» писали, что разыскивается еврей Берко Ицкович Пелуский с «имуществом ему принадлежащим», с которого следует взыскать «427 рублей 82 копейки пени за ром, задержанный 9 февраля 1826 года». Выходит, что подпольный торговец импортным алкоголем Берко Ицкович скрывался уже целых 12 лет!

Откуда попадал этот алкоголь, можно понять из другой заметки в том же номере: «В Киевском губернском правлении получено требование Херсонского губернского правления об отыскании еврея Ицка Плицберга или имения ему принадлежащего и взыскании с него присужденных в пеню за тайный провоз за черту порто-франко разных контрабандных товаров недовзысканных 237 рублей 48 копеек».

Порто-франко — в переводе «свободный порт». Таким статусом в это время обладала Одесса. Иностранные товары ввозились в нее беспошлинно, что было крайне выгодно одесским коммерсантам. Пошлину взимали только когда импорт пересекал сухопутную городскую заставу — подлинную финансовую границу между Одессой и Российской империей. Однако многие предпочитали и тут не платить, обманывая или подкупая таможню. Ежемесячно это наносило государству убыток от 200 до 400 тысяч рублей. Таким контрабандистом и был описанный в «Киевских губернских ведомостях» Ицко Плицберг. Он, видимо, имел лапу на Одесской таможне, но попался за ее пределами.

Полезная штука — чтение старой прессы. Перелистав подшивку первой киевской газеты, приходишь к выводу, что состояния тогда сколачивались так же, как и сегодня, — на воровстве казенных денег, контрабанде и подпольной торговле спиртным. Мало что изменилось за два века. Лишь порядок цифр стал другим.

ТЕПЛО И СВЕТ ТЮРЬМЫ КАЗЕННОЙ

В тюрьме при Николае I народ парился в буквальном смысле

Как учили нас в школе, николаевская Россия была «тюрьмой народов». Нынешних школьников этому тоже учат. Но, по-видимому, это была хорошо отапливаемая и освещенная тюрьма. Начальство специально заботилось, чтобы заключенные не сидели во тьме. На эту тему в № 29 «Киевских губернских ведомостей» за июль 1838 года мне даже удалось найти специальную заметку. Она была опубликована в рубрике «Постановления и предписания начальства» и называлась конкретно: «О торгах. На поставку отапливания для тюремных помещений». «По представлению Чигиринской Думы, — сообщала газета, беспокоясь о бизнес-активности в Киевской губернии, — назначено произвести в оной Думе следующего Августа 24-го торг на поставку отапливания и освещения Чигиринских Тюремных помещений дров и постного масла, с 1-го Сентября. По чему желающие принять таковую поставку явились бы на означенные сроки в Чигиринскую Думу».

Говоря нынешними словами, чигиринская городская власть проводила тендер на отапливание своей тюрьмы. Уверен, все чигиринские зеки встретили зиму в тепле и уюте, в светлых камерах, озаренных каганцами на конопляном масле!

ВЕТЕРАНЫ ТЕРЯЛИ ПАСПОРТА И НАГРАДЫ

Пропажа. Солдат из Черкасс Куриличенко посеял сразу 3 медали

Пока одни попадавшие в газеты граждане воровали, другие, как и сегодня, теряли последнее и потом пытались его найти. Естественно, через прессу. Одной из самых первых заметок о таком растеряхе, проживавшем на территории нынешней Украины, можно назвать сообщение в «Киевских губернских ведомостях» от 17 июня 1838 года: «Жительствующий в городе Черкассах отставной рядовой Алексей Куриличенко утерял знак отличия Св. Анны под № 198284-м и две медали за 1812 год и за вступление в 1814 году в Париж, по чему нашедший оные знак и медали обязан представить их местной Полиции, для распоряжения о возвращении Куриличенку по принадлежности».

Наверняка лихо закутил ветеран войны с Наполеоном Алексей Куриличенко! Ибо потерять три награды сразу иначе просто невозможно. Орденских планок еще не было. Кресты и медали носили прямо на мундире или шинели. Практически, не снимая. Знак отличия Св. Анны — это круглая медаль с красным крестом на красно-желтой ленте, выдававшаяся за беспорочную службу. Медаль за 1812 год чеканилась из серебра и выдавалась всем участникам борьбы с наполеоновским нашествием. Очень ценная награда — всего ее было отчеканено 260 тысяч. Причем, выдавалась она как солдатам, так и офицерам — по одному образцу. А медаль за взятие Парижа выглядела вообще круто: серебряная с профилем императора Александра I. Носилась она сразу на двух лентах — синей и черно-оранжевой георгиевской. В общем, лихо смотрелся рядовой Куриличенко, пока не посеял их где-то по пьяному делу. Хорошо хоть голову под Бородино не потерял!

В том же номере сообщалось еще о двух потерях. В городе Пензе нашли паспорт титулярного советника Семена Иванова. По-видимому, фальшивый, ибо Волжский земский суд, где якобы служил собственник документа, сообщал, что «в оном суде титулярного советника Семена Иванова никогда не было». А Псковское губернское правление сообщало, что утерянный паспорт отставного писаря Велико-Луцкого егерского полка Пимена Григорьева следует считать недействительным, «дабы не мог кто-либо воспользоваться». Весело, одним словом, жили отставники: только за ворота казармы — как сразу теряли и медали, и паспорта.

ХАРЬКОВ И ОДЕССА ОПЕРЕЖАЛИ КИЕВ В ГАЗЕТНОМ ДЕЛЕ НА 20 ЛЕТ

Справедливости ради скажем, что не Киев был пионером в газетном деле на территории Украины. Харьков опередил нынешнюю столицу на 20 лет. Уже в 1818 году там выходили «Харьковские известия», печатавшие все, вплоть до сообщений о здоровье Наполеона на острове Св. Елены и речей русского императора в Польском Сейме.

Но особенно хорош был «Одесский вестник», основанный в 1827 году. Он выходил на двух языках — французском и русском (каждая статья дублировалась), имел двойную датировку (по юлианскому и европейскому григорианскому календарю, что было особенно удобно в портовом многонациональном городе) и уже тогда отличался одесским юмором. В №2 за 1829 год «Одесский вестник» сообщал, что в Бразилии случайно найдены четыре жемчужины в обычном соленом озере, и советовал одесситам тоже заняться ловлей жемчуга: «Прибрежные жители лиманов около Одессы и соляных озер в Крыму! Спешите собирать раковины, с презрением попираемые вами; спешите раскрывать оные и искать в них то красивое произведение природы, которого неимение причисляет столько вздохов прекрасному полу».

Сегодня украинцы покидают свою страну в поисках лучшей доли. А в 1829-м к нам на жительство, наоборот, переселялись даже швейцарцы! И это — несмотря на войну, которую вело русское правительство с турками. «Было время, когда Турецкое имя заставляло трепетать народы Южной Европы, — писал тогда «Одесский вестник», — но теперь это очень изменилось: Россия доказала, что нечего опасаться Турок. Швейцары уверены в сей истине; ибо полагаясь на могущество и кротость Русского Правительства, в то самое время, когда еще гром оружия раздавался у стен Варны, и Турецкие пленные прохаживались в городе нашем, прибыли к нам многие выходцы из Швейцарии, для поселения в Бессарабии».

«Киевский губернский вестник» был строгой официальной газетой. Каждый его номер подписывал в печать лично вице-губернатор князь Кудашев — весьма суровый господин. Конечно, тут тоже печатали развлекательные материалы вроде «Очерков малороссийской демонологии», опубликованных, по странному стечению обстоятельств, 20 апреля 1845 года — как раз за день до приезда в Киев Тараса Шевченко. А в Одессе, благодаря либеральному губернатору князю Воронцову, создалась атмосфера покровительства власти частной инициативе. «Одесский вестник» тоже выходил при генерал-губернаторе. Но редактировали его веселые люди. Они печатали массу заметок о театральной жизни, информировали одесситов об успехах в борьбе с чумой, занесенной в город, в задорном стиле описывали, как живут в Риме русские художники Брюллов и Бруни. По мнению «Одесского вестника», последнему особенно удалась эротическая картина «Вакханка, упояющая маленького Амура»: «Полузакрытые сладострастные глаза Вакховой жрицы, нежность с коею выражены ВСЕ ФОРМЫ ЕЕ ТЕЛА… представлены так живо, что нельзя не восхищаться ими».

В 1829 году «Одесский вестник» опубликовал даже совет, как сделать самому фильтр для воды: «Устроение сего снаряда основано на свойстве угольного порошка освобождать жидкости от большей части веществ, которые не удерживаются в них тесным соединением». Эту заметку, актуальную для Одессы и сегодня, газета прокомментировала следующими словами: «Зная, сколь часто многие из одесских жителей нуждаются в хорошей воде, считаем долгом поместить здесь описание весьма удобного снаряда для очищения сей жидкости, изобретенного в Англии».

Отправить

Олесь Бузина

Европейская площадь - Конная площадь - Царская площадь

Площадь, с которой начинается Крещатик, носит имя гостиницы «Европейской», которая находилась на месте современного Украинского Дома. Площадь известна с конца XIX века под названием Конная – здесь проходили конные ярмарки. Площадь определенное время также носила имя Царской из-за памятника Александру II. Со временем по проекту архитектора Меленского на ней был построен первый городской театр, и площадь стала именоваться Театральной. В 1851 году театр был снесен из-за «ветхости», а на его месте по проекту А.В.Беретти соорудили гостиницу «Европейская», и площадь некоторое время называлась Европейской, до того, как Советская власть переименовала её в площадь Ленинского Комсомола.
Одним из самых выдающихся зданий было здание Купеческого собрания (архитектор В.Николаев, 1882 года), где ныне находится государственная филармония. Помещение филармонии славится своей великолепной акустикой. Недалеко находились Летний сад и «заведение искусственных минеральных вод», (здание не сохранилось). Тут давал выступления театр труппы. 8 мая 1892 с площади в пробный рейс отправился первый во всей Российской империи и второй в Европе электрический трамвай. Он курсовал до Почтовой площади на Подоле. На месте, где высочит гостиница «Днепр», было здание Славянского хора, которое, к сожалению, также не сохранилось.
Нынешняя Европейская площадь с момента своего основания меняла своё название 7 раз. Она называлась: Конная, Театральная, Европейская, Царская, ІІІ Интернационала, Сталина, Ленинского комсомола. А после обретения независимости, в 1991 году ей вернули её историческое название – Европейская площадь.
В начале XIX в. нынешняя Европейская площадь называлась Конной, поскольку здесь проходили конные ярмарки. После того, как на месте нынешнего Украинского дома появился первый в Киеве Городской театр, площадь переименовали в Театральную. В 1851 году театр снесли, а на его месте архитектор А. Беретти построил отель «Европейский». Тогда же, следуя сложившимся традициям, городские власти снова дали площади новое имя, на этот раз – Европейская площадь.
В 1880 году на месте нынешней гостиницы «Дніпро» было построено здание Славянского хора, а через 2 года в противоположном углу - здание Купеческого собрания, в котором ныне располагается киевская филармония. В 1911-м году, когда рядом с филармонией установили памятник императору Александру II, созданный итальянским скульптором Э. Ксименесом, площадь была переименована в Царскую.
Однако на этом история переименований не закончилась. С приходом советской власти у площади снова отобрали прежнее название, и нарекли ее сначала площадью III-го Интернационала, а затем, в 1944 году - пл. Сталина, в 1961-м - Ленинского комсомола. Свое историческое название «Европейская» площадь получила в 1991 году, когда Украина вступила в новую, независимую историческую эпоху.
Значение и неповторимость площади во все времена во многом определяли живописные парки, расположенные на прилегающих склонах Днепра. Первый из них, размером в 20 гектаров, был заложен в 1741 году. Семь лет ушло оишь на то, чтобы в нем появились аллеи и пешеходные дорожки. Со временем, за счет благоустройства склонов, парк разросся до 50 гектаров. В 30-х годах XIX в. неподалеку был заложен парк «Владимирская горка».
Европейская площадь знаменита также тем, что именно здесь в 1892 году впервые в Российской империи началось регулярное движение электрического трамвая. Эта историческая трамвайная линия просуществовала здесь 85 лет. В 1977 году она была разобрана.
Европейская площадь в Киеве сыграла и продолжает играть важную роль в жизни города. Здесь проходили политические демонстрации, протесты, митинги. Сейчас она является одним из культурно-исторических центров города. Здесь размещены: Украинский дом, где регулярно проходят всевозможные выставки, отель «Днепр», Национальная филармония, десткий кукольный театр, Парламентская библиотека, центральный офис УНИАН и др..
Автор: Сохань Андрей